Елишева

 Я у Елишевы.

Ее муж приходит из синагоги. На столе шаббатние цветы. Правнукам заказана пица. 

-Ешь. Она кошерная!- предлагают мне. Я отказываюсь.

В датишных семьях играют в игру вспомнить имена внуков. У сына 12 детей, у внучки 5.

-Мы заказываем для них пиццу, они любят это,- счел нужным проинформировать меня ее муж, посылая броском в узкий проем между дверью и стулом, на котором сидела его жена, свой ходунок трясущимися руками. Он всю жизнь проработал в офисе, сохранил ясность ума и желал всем своим многочисленным потомкам, коих насчитывалось больше двадцати, шабат шалом по современному смартфону.

Элишева родилась в Германии, с началом войны ее семья бежала в Великобританию. Там она не могла найти достойную работу, не было английского. Потом работала воспитательницей в английском детском саду.

Когда приехали в Израиль, то долго не было иврита, а значит и воспитательницей работать она не могла.

-Разве может гойка готовить для иудеев?- спросила я ее.

Элишева мне ответила, что нет, но они едят то, что готовит им филиппинка.

-Я ей говорю, а она делает,- у Элишевы была проблема с речью, с правой стороны черепа отсутствовал огромный височный кусок кости, но с мозгами у нее все было в порядке. Ее маленькие глаза светились при разговоре умом.

На каждый шаббат к ней приезжал один ребенок с семьей. В первый шаббат был сын с юга, из-под Беер Шевы. У него было 12 детей, но он приехал с одной дочкой.

-Ты учишься?- спросила я ее.

-Я учусь в религиозном колледже.

-Худая,- я показала Элишеве на ее невестку в платке.

Элишева засмеялась.

Все ее дети были ортодоксальными евреями, и все были нормальными хорошими людьми.

Я приходила на шесть, и они как раз начинали обряд отделения субботы от будней, давая мне понюхать что-то темного цвета, пахучее, помещенное в специальный серебряный маленький сосуд.

В их огромной 4-комнатной квартире с огромным балконом, стояли две камеры, а в дальней комнате был устроен огромный кабинет с письменным столом, на котором стоял компьютер и на своем экране отображал все, что фиксировали камеры.

На второй шаббат прибыла дочь с Голан. Она была учительницей для детей с особыми потребностями, а у ее мужа родственники были из Сывтывкара, куда их сослал Сталин за сионизм.

Дочка пела красивым голосом молитву, повторяя за дребезжащим голосом своего отца.

-Наш мошав называется Кешет, из него виден Хермон,-она была простой и приятной.

На третий шаббат пришли внуки семьи старшей дочери, их было с родителями семь человек. Похватали фотоальбомы и начали тренировать навыки памяти, называя имена членов семьи из другой ветви. Иногда они путались.

В ожидании пиццы уселись за столом и начали играть в бинго. Номера называл дедушка, цифры будили в нем самые теплые чувства.

Потом принесли две пиццы. Все увлеченно начали поедать тонкие куски теста. Старики тоже ели с жадностью. В восемь вечера они обычно ужинали маленькими кусочками селедки, четвертушкой яйца, галетинкой с маслом. Но в этот шаббат была пицца.

-Спасибо за визит,- громко сказал дедушка гостям, намекая на то, что им пора домой. Видно было, что старики утомились. Обычно в это время они смотрели телевизор, который успешно заменил им всяческое общение. Когда потомки наконец-то ушли, настало время перебираться от стола в кресло.

После пиццы Элишева не смогла встать с кресла. Как обычно от нее шел мощный запах мочи. Покалеченная нога совершенно не слушалась. Мы пытались шесть раз. Иностранная работница запаздывала, эти полчаса были фатальными. Наконец она пришла. А я с облегчением ушла. Эти старики были хорошими, адекватными людьми. Но как же ужасно было мне жить чужой беспомощной старостью.